Тут была явная духовная «прелесть». Но понял это Гоголь лишь после сокрушительной критики «Выбранных мест из переписки с друзьями».

Ни к одной из своих книг не относился писатель с такой любовью, с такой нежностью. Он всегда мечтал о прямой проповеди, и вот самым естественным образом нашлась необходимая форма для нее. Это было не просто собрание избранных писем — нет, сам подбор и расположение их превращали книгу в итоговую систему взглядов автора на смысл жизни человека, на место России в мире и ее провиденциальную роль, на культуру, на все «самое-самое».

В начале 1847 года «Выбранные места» поступили в продажу.

Гоголя ждал страшный удар, которым стало почти тотальное неприятие этой буквально вынянченной книги теми, кому он доверял, кого считал друзьями. Не приняли книги не только западники (Бог бы с ними!), но и славянофилы. Ю. Самарин писал о «гордыне отшельника». Особенно резкой была реакция С. Аксакова, приложившего к своему раздраженному письму письма некоторых других людей. Там Гоголя называли «Тартюфом Васильевичем». Отвергли «Выбранные места» и люди Церкви в частности, отец Матвей Констан-тиновский, с которым Гоголь заочно познакомился через А. П. Толстого, спорил с автором по некоторым пунктам. Ходили, впрочем, в церковной среде отзывы и более строгие. Заговорили о том, что Гоголь «сошел с ума».

Восхождение с препятствиями

Как обычно, Гоголь не отправился в Рим тотчас. Лето 1842 года он провел в Германии, лечился, пытался писать. В Вечном городе он обосновался в октябре, с собой Гоголь привез поэта Николая Языкова, с которым в этот период сблизился. Поэзию его он любил еще с гимназических лет; не разлюбил и зрелым человеком как свидетельствует П. Аненнков, в числе трех своих избранников в русской поэзии Гоголь называл Державина, Пушкина и Языкова. Языков, в свою очередь, доброжелательно следил за самыми первыми литературными шагами Гоголя: «Гоголь пойдет гоголем по нашей литературе», каламбурил он в письме к брату еще в 1831 году. У поэта в 1833 году обнаружили тяжелейшую болезнь, которая с тех пор прогрессировала. Будучи на лечении в Германии в 1839 году, он лично познакомился с Гоголем. Последняя их встреча датируется весной 1843 года, дальше была активная переписка до самой смерти Языкова, настигшей его в конце 1846 года. В этой переписке как в зеркале отражались духовные борения Гоголя этих лет.

С М. Погодиным Гоголь сошелся в 1832 году в Москве. Это был год, когда выходец их крепостной крестьянской семьи Погодин стал профессором Московского университета. Гоголь и Погодин тогда опознали друг в друге единомышленников — в единстве литературных пристрастий, взглядов на Россию, педагогических интересов. Не прерывалась их связь и в годы первого европейского житья Гоголя — Погодин помогал писателю деньгами, жил у него в Риме; он, собственно, и привез нашего героя в Россию в 1839 году. О характере их взаимоотношений многое говорит переписка двух литераторов, в которой Гоголь именует своего корреспондента «моим жизненном». В декабре 1839 года писатель со своими сестрами поселился в доме Погодина на Девичьем поле, здесь же он останавливался и в следующие ближайшие по времени посещения Москвы. В это время взаимопонимание стало «рушиться» — почти необъяснимо, хотя сами бывшие друзья всякий раз находили «объяснения» своим размолвкам. Но тут было что-то от психологической «несоединимости». Уже в конце 1841 года, находясь в одном доме (у Погодина), они общались почти исключительно посредством обидных друг для друга записок. «Будет ли от тебя что-нибудь?» — спрашивал Гоголя начинавший тогда журнал «Москвитянин» Погодин, на что получал краткий ответ: «Ничего». Гоголь позже свое пребывание на Девичьем поле называл «мрачным заключением». В конце жизни писателя его отношения с Погодиным внешним образом выправились, но это теперь было не более чем доброе и ни к чему не обязывающее «знакомство».

Уже в июне 1840 года Гоголь был в Вене, где задержался надолго. Поначалу «бурно» работал, за месяц с небольшим набросав план «казацкой» трагедии, переделав «Тарасу Бульбу», а также написав «Шинель» и три новых главы «Мертвых душ». Не менее «бурно» лечился местными разрекламированными водами.

А потом в нем что-то сломалось, навалилась болезнь. Характер этого болезненного приступа (как и большинства недомоганий Гоголя) выявить затруднительно — скорее всего, это были нервы. Но писатель воспринимал свою хворь как смертельную, он даже написал завещание. Цитируем его письмо к Погодину: «Нервическое мое пробуждение обратилось вдруг в раздражение нервическое. Все мне бросилось разом на грудь. Я испугался... К этому присоединилась болезненная тоска, которой нет описания... Это была та самая тоска, то ужасное беспокойство, в каком я видел бедного Вьельгорско-го в последние минуты жизни». Как только наступило облегчение, писатель стремглав, как от чумы, бросился из Вены. Куда? Конечно же, в Рим!

В Россию Гоголь вернулся триумфатором. Некоторое время он пребывал в Москве. Древняя русская столица била в литавры их эхо раздается в письмах той поры, которыми обменивались «умственные» люди. «Теперь только и разговоров, что о Гоголе, восклицал петербургский корреспондент М. Погодина. Любители петербургской жизни и петербургского общества завидуют москвичам... Ревизора едва можно достать, и то не меньше, чем за пятнадцать рублей». Московские и петербургские журналы рвали Гоголя на части все хотели печатать его новые произведения, небезосновательно рассчитывая тем самым поднять свой тираж.

В Москве писатель общался в основном с друзьями, хотя приходилось и выбираться в свет его желали видеть все, он был «модным». Но самые задушевные разговоры велись с Аксаковыми, Погодиным, Шевыре-вым. В близкий круг входил и актер Михаил Щепкин с ним Гоголь познакомился в тот самый памятный приезд в Москву в 1832 году, что подарил ему столько друзей. Одной из самых удачных ролей Щепкина все признавали роль городничего в гоголевском «Ревизоре». Соглашался с этим мнением и автор пьесы; более того, позже, в 1846 году, он вывел Щепкина в качестве главного действующего лица в своей «наставительной» «Развязке "Ревизора"», вызвавшей, впрочем, протесты актера, который увидел в новой трактовке пьесы убийство живых героев.

За границей Гоголь практически дописал первый том «Мертвых душ», разработав весь сложнейший план этой книги (так и не реализованный). План этот после неудачи «Ревизора» (во многом, впрочем, придуманной его автором) и смерти Пушкина кардинально изменился. Теперь, по кончине Пушкина, главенство Гоголя ни у кого не вызывало сомнения от него ждали Слова. И анекдот, сообщенный Гоголю Пушкиным и легший в основу первоначального замысла «Мертвых душ», отошел на второй план, превратился в оболочку, скрывающую под собой произведение, которое призвано было стать спасением России и ее новым евангелием. На смену Гоголю-комику явился Гоголь-учитель, Гоголь-проповедник. Проведя Чичикова через ад и чистилище, показав реальную Россию, писатель хотел открыть ей реальные пути в рай. «Мертвые души» должны были стать рецептурной, учительной книгой.

Гоголь поставил себе вряд ли выполнимую задачу, но именно ее решению он посвятил остаток жизни. Пройдя круги ошибок, преувеличений, искушений (но и высоких озарений!), он явил собственной трагической судьбой пример, долго не дававший покоя лучшим русским писателям.

Гоголь спешил. После смерти И. Вьельгорского он погрузился в тоску смертных предчувствий. Смертных если не физической жизни, то души (вспомним еще раз странные окаменения его матушки!). «Роковые 30 лет, гнусный желудок и все гадости потухающего черствого рассудка», сетует он в одном из писем той поры.

В конце 1839 года Гоголь засобирался на родину — тому возникла жесткая необходимость: требовалось устраивать сестер, оканчивавших Патриотический институт. В мае 1840 года он приехал в Москву.

«В душе небо и рай...»

За три года Гоголь исколесил Европу вдоль и поперек. При этом большую часть времени он проводил в Риме; туда он попал в марте 1837 года и тут же отчаянно влюбился в него. «В душе небо и рай, — писал Гоголь А. Данилевскому в феврале 1838 года. Никогда я не был так весел, так доволен жизнью». Римские месяцы, как правило, выпадали на осень и зиму; весной же и летом писатель вел жизнь пилигрима. Гоголь вообще был странником по натуре с усиливающимися же физическими недомоганиями дорога превращалась для него еще и в своеобразное лекарство; путешествуя, он словно оживал. А болезни мучили его все сильнее — любопытно, что собственное нездоровье Гоголь был склонен объяснять своей «особостью»; так, П. Анненков вспоминал, что писатель убеждал его физиологически он устроен совсем иначе, чем обычные люди.

1833 год ознаменовался в судьбе Гоголя мучительным затишьем. Он замахивался на многое, но, чуть начав, бросал. Тут можно вспомнить и роман из малороссийского XVII века, и повесть о студенте, и драматургические наброски, и историю русской критики, и фундаментальные исторические труды. Это был очевидный кризис попав в разряд комических писателей, Гоголь пытался уяснить, каким образом восхваляемый всеми свой комический талант соединить с собственными же мыслями о «большом деле». «Мелкого не хочется, великое не выдумывается...»

Это было затишье перед творческой бурей.

Накануне нового 1834 года Гоголь написал своеобразную молитву, ставшую, несмотря на всю свою литературную патетичность, пророческой: «Молю тебя, жизнь души моей, мой Гений. О не скрывайся от меня... Таинственный неизъяснимый 1834! Где означу я тебя великими трудами?.. Я не знаю, как назвать тебя, мой Гений!.. О не разлучайся со мной! Я совершу... Я совершу. Жизнь кипит во мне. Труды мои будут вдохновенны. Над ними будет веять недоступное земле Божество! Я совершу!..»

В ближайшие два года писатель создал почти все то, что доставило ему последующую славу. Если же что-то значительное в его художественном творчестве и датируется более поздними годами («Мертвые души», прежде всего), то и это было разработкой замыслов, относящихся именно к упомянутому двухлетию.

19 апреля 1836 года в Петербурге состоялась премьера «Ревизора». Удовлетворения этот спектакль автору не принес точнее, последствия этого спектакля. Премьера стала событием «культурным», Гоголь же мечтал об «эпохальном». В июне разочарованный писатель отбыл за границу.

О пользе катастроф

Выехав вместе с А. Данилевским в Петербург в декабре 1828 года, Гоголь прибыл в северную столицу вскоре после Рождества. Весной он под псевдонимом «В. Алов» издал поэму «Ганц Кюхельгартен» и разослал книжки в редакции. Затея окончилась полным фиаско. «Свет ничего не потерял бы, отозвалась «Северная пчела», когда бы сия первая попытка юного таланта залежалась под спудом». Другие отзывы были и того хлеще. Вне себя от отчаяния, Гоголь в мае скупил все экземпляры своей несчастной поэмы, сжег их у себя дома и отправился в Любек. Эту спонтанную поездку в Германию он никогда не мог внятно объяснить — в оправдательном письме к матери, написанном во время «бегства», звучала тема «высокой любви», но тут молодой человек явным образом «играл в литературу». На авантюру с изданием книги и путешествие ушли полученные от Марии Ивановны деньги, которые Гоголь должен был внести в Опекунский совет за заложенное имение.

В Петербург он вернулся в сентябре 1829 года. Романтических поэм Гоголь больше не писал — теперь он требовал от родственников «фактов» малороссийской жизни.

Нежинское семилетие Гоголя сыграло важную роль в его жизни. Здесь он обрел друзей на всю жизнь, которыми стали Александр Данилевский (с ним он, правда, сблизился еще Васильевке — тот был соседом) и Николай Прокопович. Здесь познакомился с новейшими литературными веяниями и сделал первые шаги на литературном поприще. Здесь впервые задумался о «призвании».

В литературу врывался романтизм не-жинцы были увлечены Вальтером Скоттом, Шиллером, Байроном, Жуковским и Пушкиным. Это легко читается в письмах Гоголя той поры в них жизнь мешается с литературой, бал правит романтическая поза, мечты обретают черты действительности, а сама действительность исчезает за пафосными декларациями. Даже потеря отца в 1825 году не разгоняет этот словесный туман.